Коммуна Сорокина

В ходе революционного переворота возникали социаль­ные конструкции, которые хотя и были весьма характерны для переходного времени, но не могут рассматриваться в виде зародышевых ячеек будущего коммунистического строя. Попробуем на примере ставшей знаменитой "коммуны Сорокина" понять, в чем заключается своеобразие таких организаций.

Эта коммуна представляет собой образцовый пример организации, структурированной на началах авторитарной дисциплины, антифеминизма и гомосексуальных связей и не являющейся специфически коммунистической.

Молодой рабочий Сорокин, работавший на паровой мель­нице на Северном Кавказе, прочитал в газетах об "Авто­строе" — строительстве самого большого автомобильного завода в Советском Союзе. У него возникло желание рабо­тать на этом строительстве. Во время учебы на технических курсах в соседнем городе Сорокин организовал из сокурсни­ков ударную бригаду. По окончании курсов все сорок два выпускника, заразившись энтузиазмом Сорокина, завербо­вались на "Автострой", куда и прибыли 18 мая 1930 г. Под руководством Сорокина двадцать два молодых рабочих со­здали трудовую коммуну. Каждый отдавал свой заработок в общую кассу, из которой финансировались все расходы. Никому из участников этой типично молодежной коммуны не было больше двадцати двух лет.

Молодой энтузиазм, с которым коммунары принялись за работу, их честолюбие и неутомимость уже вскоре начали действовать на нервы другим рабочим. К ним придирался и директор, гоняя добровольцев по разным объектам строй­площадки, вместо того, чтобы, как они желали, использовать их всех вместе на одном участке. В конце концов Сорокину удалось добиться смещения директора.

Его преемник относился к коммуне с большим понима­нием. Сразу же после назначения нового директора комму­нары попросили поставить их на особенно трудный участок, где план выполнялся только на 30 %. Надо было осушать болото. Из коммуны вышли четверо ее членов, в том числе единственная женщина, входившая в коллектив. Они не выдержали нагрузок. Оставшиеся же восемнадцать сплоти­лись в крепкую группу, для которой борьба была радостью. Они работали как одержимые. В коммуне установили желез­ную дисциплину. Коммунары решили даже изгонять из своих рядов каждого, кто отсутствовал на работе более двух часов. И действительно, один из проштрафившихся членов коммуны был безжалостно исключен, несмотря на то, что его любили все товарищи.

Вскоре план был выполнен на 200 %. Слава коммуны Сорокина распространилась по всему заводу. Теперь комму­наров уже без просьбы систематически ставили на все труд­ные участки. Они повсюду увлекали рабочих за собой. Слу­чалось, что коммунары трудились по 20 часов в сутки. Эта напряженная деятельность крепко связывала их друг с дру­гом. Им удалось обзавестись двумя палатками, где коммуна­ры вместе жили и питались. Так трудовая коммуна превра­тилась в полную коммуну. Их пример оказал зажигательное воздействие. Когда Сорокин со своими товарищами прибыл на строительство, там было 68 ударных бригад, в которых трудился 1 691 ударник, коммуны же, кроме Сорокинской, не было ни одной. Через полгода существовало уже 253 ударные бригады и 7 коммун, а весной 1931 г. численность ударных бригад дошла до 339, ударников — до 7023, а коммун — до 13. Заслуги бригадира Сорокина были отмече­ны орденом Красного Знамени.



Эти коммуны напоминают нам о коллективистских груп­пах в некоторых отделениях Союза красных фронтовиков в Германии (организация рабочей самообороны, руководимая компартией Германии и действовавшая в 1924 — 1933 гг. — Прим. пер.). Хотя исключение женщин не характеризует коммуну как образец будущих коммунистических коллекти­вов. Ее структура чужда психологической структуре среднего человека. Героические требования, которые коммунары предъявляли к себе и своим друзьям, несомненно, необхо­димы для трудной борьбы в переходное время, но они, безусловно, непригодны при выработке перспективных взглядов на процесс образования коммун. (Необходимо раз­личать коммуны, возникающие под действием крайней не­обходимости, как это бывало среди ударников, и такие, которые создаются на основе обычных жизненных потреб­ностей.)

Развитию многих коммун в Советском Союзе был свой­ствен именно переходный характер. Совместный труд и совместно переносимые трудности становились краеуголь­ным камнем таких коллективов на заводе, в колхозе или армии. Ударники так же привыкали друг к другу, как это происходит с солдатами в окопах. Именно примитивность жизни затушевывала различие между элементами своеобра­зия.

Трудовой коллектив становился коллективом в полном смысле этого слова, если к совместному труду прибавлялось и общее жилье. Но такой коллектив еще не является подлин­ной коммуной, так как в общую кассу вносится только часть индивидуального заработка. В некоторых коллективах все, независимо от величины заработка, делают одинаковый взнос "в общий котел". Есть и другие правила, согласно которым все члены коллектива платят минимальный взнос и сверх того определенные проценты со своих доходов.



В "полных коммунах" дело обстоит по-другому. Комму­нары берут на себя обязательство отчислять в кассу коммуны весь свой заработок. Полная коммуна рассматривается как "высшая форма совместной жизни людей". Однако при создании таких полных коммун оказалось, что отсутствие внимания к вопросам структуры коллектива и личности привело к появлению авторитарных форм связи, характери­зующихся известной долей принуждения.

В Государственной библиотеке в Москве сложилась пол­ная коммуна, в которой всем коммунарам предоставлялись одинаковые пальто, обувь и даже нижнее белье. Если кто-нибудь из коммунаров хотел носить собственное пальто и белье, это осуждалось как проявление "мещанства". Личной жизни не было вовсе. Было запрещено, например, поддер­живать более тесную дружбу с каким-либо одним из комму­наров. Любовь же считалась чем-то предосудительным. Если замечали, что девушка находила особое удовольствие от общения с одним коммунаром, их обоих клеймили на засе­дании как "разрушителей коммунистической этики". Про­существовав недолго, по свидетельству Менерта[23], коммуна распалась.

Если коммуну одобряют в качестве "будущей формы семьи", будущей единицы общества, если есть намерение сохранять и поддерживать ее, то особенно важно вниматель­но проследить за ошибочными тенденциями в развитии таких коммун. Любая странность, противоречащая природе человека и его потребностям, любого рода авторитарное, моральное или этическое регулирование жизни должны ее разрушить. Основная проблема заключается в том, каким образом должна была бы развиваться коммуна, если бы она была основана на естественных, а не моральных условиях.

В качестве примера того, как противоречие между струк­турой и формой существования может обостриться до гроте­ска, стоит привести коммуну Горной академии в Москве. Там было решено планировать не только расходы своих членов, но и их время. Был составлен график, по свидетель­ству Менерта, выглядевший следующим образом:

7.30 Подъем, одевание,
7.30-8.45 Завтрак, уборка
8.45-14.00 Лекции
14.00-15.30 Обед и отдых
15.30-21.00 Лекции и самостоятельная работа
21.00-21.30 Ужин
21.30-23.00 Отдых, чтение
23.00-24.00 Чтение газет
Всего: 24 часа 00 мин

Коммуна завода АМО на основе длительных и тщатель­ных наблюдений подготовила даже следующий статистиче­ский материал о том, как каждый коммунар использует 24 часа (средние данные):

1. Работа на предприятии 6 ч 31 мин
2. Сон 7 ч 35 мин
3. Учеба 3 ч 1 мин
4. Принятие пищи 1 ч 24мин
5. Общественная работа 53 мин
6. Чтение 51 мин
7. Отдых (кино, клуб, театр, прогулка) 57 мин
8. Работа по дому 27 мин
9. Посещение гостей 25 мин
10. Личная гигиена 24 мин
11. Не установлено 1 ч 32 мин
12. Всего: 24 ч 00 мин

Перед нами случай одержимости статистикой. Такие явления носят явно выраженный патологический характер, будучи симптомами невроза принуждения, возникающего в условиях "обязаловки", против чего должно было бунтовать все существо коммунара. Вывод, который следует сделать из такой ситуации, принадлежит не Менерту, вообще ставяще­му под вопрос возможность организации жизни на коллек­тивистских началах. Он заключается в следующем: придер­живаясь коллективистских форм жизни, необходимо найти путь, к которому структура психологии человека может при­способить эти формы.

До тех пор пока мысли и чувства коммунаров противо­речат коллективу, общественная необходимость будет волей-неволей пытаться пробить себе дорогу с помощью совести и принуждения. Необходимо закрыть "ножницы" между пси­хологической структурой человека и формой существования, причем сделать это не с помощью принуждения, а естествен­ным образом.

Трудовая коммуна ГПУ для беспризорных "Болшево"

Речь идет о первой трудовой коммуне для беспризорных детей, основанной в 1924 г. по инициативе председателя ГПУ Дзержинского. Принцип, положенный в основу ее деятель­ности, гласил, что преступники должны воспитываться в условиях полной свободы. Главной проблемой являлась ор­ганизация бывших правонарушителей. Она была решена следующим образом: перед началом реализации замысла два основателя коммуны "Болшево" побеседовали с заключен­ными Бутырской тюрьмы в Москве. Это были подростки и юноши, осужденные за грабеж, воровство, бродяжничество и т.д. Предложение ГПУ гласило: мы даем вам свободу, возможность культурного развития, учебы/участия в строи­тельстве, которое ведет Советская страна. Хотите ли вы идти с нами и основать коммуну?

Поначалу беспризорники были недоверчивы. Они не хотели и не могли понять, как это вдруг то самое ГПУ, которое арестовало их, теперь собиралось дать им свободу. Они предполагали, что за этим предложением кроется какая-то хитрость и решили перехитрить ГПУ. Как выяснилось позже, они договорились осмотреться на месте, а потом сбежать, чтобы снова промышлять грабежом и воровством. 15 парней получили одного руководителя, деньги на элект­ричку и пропитание. Им дали также полную свободу уходить и возвращаться, как и когда им будет угодно. Оказавшись на территории, где еще предстояло создать коммуну, вчерашние заключенные обшарили все кусты и закоулки в поисках спрятавшихся солдат. Наткнувшись на железную решетку, они подумали, что это ограждение, почувствовали недоверие и решили убраться подобру-поздорову. Но их успокоили, убедив, что ничего подобного и не планировалось. Они остались и не разочаровались. С помощью только этих 15 "первооткрывателей" численность членов коммуны была доведена сначала до 350, а потом и до 1000 человек. Напри­мер, они составили список, в который внесли имена 75 своих товарищей, сидящих в тюрьме, и поручились за них. Затем сами же отправили делегацию в тюрьму и привезли этих ребят.

Теперь возникла проблема наилучшей организации ра­боты. Решили наладить производство обуви для окрестного населения. Парни все урегулировали сами. Они создали коммуны, которые решали вопросы быта, труда, проведения вечеров культурного досуга. Заработок составлял поначалу примерно 12 рублей в месяц при бесплатных питании и размещении.

Сельские жители запирались, охваченные страхом, и резко протестовали против создания коммуны беспризорни­ков. Чтобы воспрепятствовать этому, они направляли пети­ции в адрес советского правительства.

Но постепенно началась культурная работа. Был постро­ен клуб, создан театр. И в их работу вовлекались крестьяне из близлежащих сел и деревень. С течением времени взаи­мопонимание между бывшими беспризорниками и жителя­ми окрестностей наладилось настолько, что ребятам стали отдавать в жены девушек из деревень и городков, располо­женных по соседству.

Шаг за шагом маленькие предприятия превращались в фабрики по производству спортивного инвентаря. В 1929 г. существовала обувная фабрика, на которой производились ежедневно 400 пар обуви и 1000 пар коньков, а также одежда. Теперь заработок составлял от 18 рублей для вновь пришед­ших до 100 — 130 для старожилов. Рабочие отчисляли 34-50 рублей на организацию отдыха, питание, жилье, одежду, 2% уходило на оплату учреждений культуры.

Проблема, с кото­рой сталкивались новички, заключалась в том, как поддержать свое существование. Ответ гласил: мы предоставим вам кредит до тех пор, пока вы не начнете зарабатывать в полном объеме.

На предприятии существовала такая же система самоуп­равления, как и на предприятиях всего Советского Союза. Действовали избиравшееся коллективом правление, состо­явшее из трех человек, и орган представителей коллектива, имевший своей задачей наблюдение за деятельностью прав­ления.

В состав культурно-политического отдела входило не­сколько комиссий, к работе которых привлекались вновь прибывавшие правонарушители. Численность членов ком­муны постоянно росла. Если в 1924 — 1925 гг. беспризорни­ки еще опасались вступать в свободную коммуну, то несколь­ко позже их наплыв так возрос, что коллектив предприятия выдвинул блестящую идею — перед приемом новичков в сообщество устраивать им экзамен.

Этот экзамен должен был доказать, что испытуемый — действительно беспризорный преступник, а не, скажем, ра­бочий, не находившийся в конфликте с законом. "Экзаме­наторы" самым тщательным образом разузнавали, где был арестован испытуемый, какие преступления он совершил, как он их планировал, с какими тюрьмами он познакомился, каково их внутреннее устройство и т.д. Если новичку не удавалось удовлетворительно ответить на эти вопросы — а члены проверочной комиссии очень хорошо разбирались в том, о чем шла речь, — то в приеме в коммуну ему отказы­вали. Следовательно, не принимали тех, кто не был в заклю­чении. Список кандидатов предлагался общему собранию коммуны. На собрании новичок должен был рассказать о себе. Если его не знали, два члена коммуны получали задание заботиться о своем новом товарище. Кандидатский стаж продолжался шесть месяцев. Если испытуемый достойным образом проявлял себя, его окончательно принимали в ком­муну. Если он оказывался неприемлемым, то мог беспрепят­ственно уйти.

Постепенно образовались библиотека, шахматный клуб, маленькая коллекция произведений искусства, был создан кинотеатр. Вся эта сеть учреждений культуры не руководи­лась сверху — ею управляли коммунары, избранные на соответствующие должности. Возникли и так называемые конфликтные комиссии. Тот, кто допускал упущения в ра­боте или опаздывал, получал публичный выговор. Повтор­ные нарушения наказывались вычетами из зарплаты. В слу­чаях самых тяжелых нарушений использовалось следующее средство: коммуна осуждала провинившегося на один или два дня ареста. "Арестанту" давали записку с адресом соот­ветствующей тюрьмы в Москве. Он ехал туда без какого бы то ни было сопровождения или наблюдения, сидел день-два взаперти и, радостный, возвращался назад.

В течение первых трех лет к 320 юношам присоединились 30 девушек. Но это не вызывало проблем сексуального характера, так как юноши поддерживали отношения с де­вушками из окрестностей. В ответ на мой прямой вопрос об этой проблеме руководитель коммуны заявил, что члены коммуны испытывали в отношениях друг с другом трудности сексуального свойства, но грубые эксцессы были редкостью. Жизнь упорядочилась сама собой благодаря возможности наслаждаться любовью без каких-либо ограничений.

Коммуна "Болшево" может считаться образцовьм при­мером воспитания молодых преступников, базирующегося на принципе самоуправления и неавторитарного изменения структуры характера. К сожалению, такие коммуны остались отдельными, изолированными друг от друга учреждениями, и в последующие годы этот принцип по непонятным причи­нам больше не применялся. Доказательством тому служат отчеты за 1935 г. (Не следует забывать, что мероприятия, проводившиеся в 1935 г., осуществлялись уже в такой обста­новке, когда всеобщее попятное движение к авторитарным методам руководства обществом становилось все более за­метным.)

Молодежь в поисках "новых форм жизни"

В то время когда благодаря нэпу была восстановлена экономика, выдающуюся роль играло создание частных ком­мун. В коллективных общежитиях молодые люди должны были осуществлять коммунистическую форму общественной жизни. Как свидетельствует Менерт, эти стремления с тече­нием времени снова отошли на задний план.

"Наступило отрезвление, — писал он в 1932 г. — стали открыто признавать, что мало смысла в том, чтобы уже теперь, когда вся страна переживает процесс ликвидации нэпа и находится в самом начале построения социализма, предвосхищать на маленьких островках его высшую стадию — коммунизм. Несмотря на большое рвение, с которым осуществлялось создание коммун, процесс этот был, скорее, делом, порожденным трудной ситуацией. Сегодня в созда­нии коммун больше не нуждаются". Но эту информацию Менерта все-таки нельзя счесть удовлетворительной. Может быть, попытки создания молодежных коммун, предпринятые в середине 20-х гг., оказались преждевременными? Но поче­му они не удались?

Общественное развитие в Советском Союзе до сих пор характеризуется тяжелой борьбой новых форм жизни против старых. Исход этой борьбы определит судьбу русской рево­люции. Вопрос о молодежных коммунах представляет собой лишь часть общей проблемы. Мы не можем согласиться с тем, что их создание было лишь "делом, порожденным трудной ситуацией". Представляется более вероятным, что этот в высшей степени серьезный и значительный шаг мо­лодежи завершился неудачей, прежде всего, из-за столкно­вения с непонятными трудностями. Очевидно, новое не смогло возобладать из-за того, что оно было заглушено старым. Тем не менее, в Советском Союзе уже говорят об "осуществленном социализме"[24]. Познакомимся с приведен­ным Менертом отчетом из дневника одной коммуны.

Это было зимой 1924 г. В Советском Союзе, прежде всего в крупных городах, в том числе и в Москве, властвовала самая жестокая нужда. Общий голод, совместно переноси­мые лишения, общая нехватка жилья сблизили людей. Чув­ство сплоченности, выраставшее из этих общих пережива­ний, стало столь сильным, что иные друзья, которым оста­валось совсем немного до окончания школы, оказались не в состоянии расстаться друг с другом. У них еще не было ясного представления о планах на будущее, но возвращение в обычные индивидуальные семьи после нескольких лет коллективного товарищеского сотрудничества казалось не­возможным. Так появилась идея остаться вместе большой семьей и в будущем, то есть идея создания коммуны. Жела­ющих вступить в коммуну было очень много, но строг был и отбор. Будущие участники оказались достаточно умными, считая такой отбор необходимым. Отвергнутые пролили немало слез.

После длительных безуспешных поисков жилья на вто­ром этаже одного старого московского дома освободилось несколько комнат в бывшей пивной. На первом этаже нахо­дилась китайская прачечная, пар из которой через трещины в стенах и потолке поднимался наверх. Легче дышалось только с двух до шести часов ночи, когда работа прекраща­лась. Но воодушевлял сам факт, что над головой была крыша.

Вселение состоялось в апреле 1925 г. Квартира состояла из двух спален, одной жилой комнаты, которую называли клубом, и кухни. Мебелью служили нары, два стола и две скамьи. Десять человек, пятеро девушек и пятеро юношей, хотели создать новую жизнь.

Сначала планировалось делать всю работу по дому свои­ми руками. Но уже вскоре коммунары оказались так пере­гружены задачами, которые надо было выполнять вне дома, что, когда прошло первое воодушевление, они стали с про­хладцей относиться к домашним делам. Воцарилась неряш­ливость. Прошло несколько месяцев, и в дневнике коммуны появились такие записи:

"28 октября. Дежурный по комнате проспал. Завтрака не было. Помещение коммуны оказалось не убрано. После ужина посуда не вымыта (кстати, не было воды).

29 октября. Опять без завтрака. Ужина тоже нет. Посуда все еще не вымыта. Ни столовая, ни туалет не убраны (да и вообще туалет почти никогда не убирается). Везде толстый слой пыли. Когда мы ложились спать, дверь оставалась незапертой. В двух комнатах остался свет. (Обычное явле­ние.) Вопреки всем правилам наш фотолюбитель принялся в два часа ночи проявлять снимки.

30 октября. Мы начали уборку. Все разбросано по полу, на подоконниках, на стульях, на кроватях и под ними. Газеты, чернильницы, письма, ручки раскиданы по всему клубу. На столе хаос. В кухне все еще стоит невымытая посуда, чистой больше нет. Кухонный стол заставлен до предела. Водосток забит грязным жиром. Столовая превра­тилась в ад. Коммунары спокойны, апатичны, а некоторые даже довольны. Построим ли мы так новую жизнь?"

Несколько дней спустя принимается решение нанять экономку. Но разве это не чистой воды эксплуатация? После обстоятельного совещания принимается решение: "Любой человек вынужден постоянно пользоваться платными услу­гами других; он сдает белье в прачечную, приглашает убор­щицу, чтобы она вымыла пол, заказывает рубашку у портни­хи. Наем экономки является, в принципе, тем же самым, разве что в этом случае все названные работы выполняются одним лицом". Так в коммуну пришла экономка Акулина, а с ней воцарились определенные чистота и порядок.

Несмотря на это, к исходу первого года дневник коммуны фиксирует мрачную картину. Взаимоотношения между ком­мунарами безотрадны: "Давление тяжелой обстановки вы­звало нервозность и раздражительность". Последовало четы­ре выхода из коммуны. Одна девушка ушла, заявив, что в коммуне она подрывает здоровье, другая мотивировала свой уход вредным характером одного из юношей, третья вышла замуж и переехала к мужу. Четвертым был парень, который утаил от товарищей по коммуне часть своего заработка — 160 рублей. В наказание за это его исключили. В результате остались только две девушки и четверо юношей. Это была низшая точка самого серьезного кризиса. С наступлением лета снова началось движение по восходящей. Скоро комму­на насчитывала одиннадцать участников, почти все они были студентами. В конце концов из первых десяти основателей коммуны осталось только четверо. Все коммунары (пять девушек и шесть юношей) были ровесниками — в возрасте 22 — 23 лет.

С организационной точки зрения, для коммуны было характерно восприятие государственно-формальных меха­низмов регулирования — "комиссий". Каждый вопрос, даже самый незначительный, обсуждался на общем собрании чле­нов коммуны. Отдельным "комиссиям" надлежало заботить­ся о различных сторонах жизни. Перед финансовой комис­сией стояла трудная задача поддерживать равновесие между доходами и расходами, хозяйственная комиссия отвечала за продовольствие и другие покупки, а также за соблюдение порядка в доме. Учебно-политическая комиссия занималась вопросами, связанными с учебой коммунаров, заботилась о пополнении библиотеки и приобретении газет, а также под­держивала связь между коммуной и молодежными органи­зациями, прежде всего комсомолом. В ведении вещевой комиссии находилось приобретение одежды, белья и обуви, а санитарная комиссия заботилась о здоровье коммунаров и обеспечивала их мылом и зубным порошком.

Но по мере того как члены коммуны преодолели первые трудности устройства своего чисто материального бытия и начала заявлять о себе так называемая частная жизнь, нача­лись проблемы морального характера.

Среди трудностей, обременявших жизнь коммуны, мож­но различать непосредственные последствия материальной нужды и выражение сексуального страха, обусловленного структурой личности. Со стороны складывалось впечатле­ние, что "эгоизм", "индивидуализм" и "мещанские привыч­ки" вредили коллективистскому духу коммуны. Предприни­мались попытки выкорчевать эти старые "плохие свойства" с помощью ужесточения дисциплины и моральных требова­ний. В противовес "эгоистическим склонностям" устанавли­вался некий идеал, моральный принцип "коллективной жиз­ни". Следовательно, с помощью морально-этических, даже авторитарных мер пытались создать организацию, принци­пами которой должны были быть самоуправление и добро­вольная внутренняя дисциплина. Откуда проистекал этот недостаток внутренней дисциплины? Могла ли коммуна в долговременной перспективе выдержать противоречие меж­ду принципом самоуправления и насаждением авторитарной дисциплины?

Самоуправление коммуны предполагает психическое здоровье, требующее, в свою очередь, обеспечения всех внутренних и внешних условий для любовной жизни, при­носящей удовлетворение. Противоречие между самоуправле­нием и насаждением авторитарной дисциплины коренилось в противоречии между стремлением к коллективной жизни и психической структурой коммунаров, непригодной для нее. Молодые люди оказывались несостоятельными при урегу­лировании сексуальных отношений внутри коммуны. Коллек­тив должен был стать новой родиной для молодежи, которой опостылел родительский дом, но в сознании этой молодежи уживались одновременно страх перед семьей и тоска по ней.

Проблемы с колкой дров и выполнением мелких повседнев­ных обязанностей стали неразрешимыми только из-за запу­танности сексуальных отношений. Поначалу коммунары вы­двигали вполне верные требования. Отношения должны были быть "товарищескими". Но никогда так и не стало ясным, что значит "товарищеские". Правильно подчеркива­лось, что коммуна — не монастырь, а коммунары — не аскеты. В уставе коммуны было даже дословно записано:

"Мы считаем, что ограничение половых отношений (любви) не должно иметь места. Половые отношения долж­ны быть открытыми, и мы должны воспринимать их серьезно и сознательно. Следствием нетоварищеских отношений яв­ляются стремление уединиться в темном углу, флирт и тому подобные нежелательные явления".

В этих немногих словах видно, что коммунары инстинк­тивно правильно поняли принцип сексуальной экономики: несвобода половых отношений ведет к "занятиям любовью" на черной лестнице. Были ли коммунары так воспитаны, сознавали ли они настолько свою сексуальность, были ли они настолько здоровы, чтобы последовать этому правиль­ному, с точки зрения сексуальной экономики, коллективи­стскому принципу? Нет, они не были таковы.

Уже вскоре оказалось, что с помощью требований и слов нельзя решить проблемы перестройки психической структу­ры. Как выяснилось, желание юноши и девушки уединиться, без помех предаться любви отнюдь не является следствием нетоварищеских отношений. Тотчас же дала о себе знать проблема жизни молодежи всех социальных слоев любой страны: отсутствие собственного жилья. Каждая комната была полна народа. Где же могла беспрепятственно разви­ваться любовная жизнь? При основании коммуны никто не подумал о множестве задач, которые возникнут из одного лишь факта совместного пребывания лиц обоего пола. Так диктовала действительность, сама жизнь, и с ней невозмож­но было что-либо поделать ни приказом, ни дисциплиной. Позже "конституция" коммуны получила дополнение, на­правленное на то, чтобы одним ударом покончить с пробле­мой. Оно гласило: "В первые годы существования коммуны половые отношения между коммунарами нежелательны!"

В протоколе сказано, что это решение смогло продер­жаться два года. После всего того, что нам известно о юношеской сексуальности, мы считаем это совершенно не­реальным. Нет сомнения, что половые отношения продол­жались втайне, будучи недоступными для глаз "комиссии". Так часть реакционного мира сумела вторгнуться в новый. Был нарушен первый правильный принцип коммуны — быть открытым и откровенным в половых отношениях.


6162385134866295.html
6162434202606281.html
    PR.RU™